Romanovsky reviews Bronstein

July 5, 2021

This is a [* first draft*] translation of Peter Romanovsky’s review, in the February 1958 issue of Шахматы в СССР, of Bronstein’s Zurich tournament book. Bronstein’s book is a classic of chess commentary.

О книге гроссмейстера Бронштейна
About the book by Grandmaster Bronstein

Хорошая традиция издания турнирных сборников ведет свое начало с первого международного турнира в Лондоне в 1851 г. Сборник партий этого турнира — первый в истории — был издан видным английским шахматным деятелем Г. Стаунтоном.
The tradition of publishing tournament collections dates back to the first international tournament in London in 1851. The collection of games of this tournament — the first in history — was published by the prominent English chess figure Howard Staunton.

Вначале сборники были довольно несовершенны, ибо комментаторское искусство оставляло желать много лучшего. С годами, однако, по мере прогресса шахмат совершенствовалась и шахматная литература. Качество комментариев все более н более повышалось. Они стали более полными и подробными, а анализы более точными.
In the beginning the compilations were rather imperfect, for the art of commentary left much to be desired. Over the years, however, the progress of chess and its literature has improved. The quality of commentaries increased more and more: they became more complete and detailed, and analyses more accurate.

Все же обычно авторы турнирных сборников ограничивают свои стремления главным образом попыткамн указать ошибки играющих.
Still, usually authors of tournament compilations limit their aspirations to attempts to point out the errors of the players.

В 80-е годы прошлого столетия комментаторское искусство разбилось на два течения: 1. Аналитическое (М. Чигорин), которое в основу комментариев ставило варианты, анализ и 2. Позиционное (В. Стейннц, З. Тарраш, Эм. Ласкер), где краеугольным камнем освещения процессов борьбы являлась оценка позиций с точки зрения общих принципов стратегии и тактики.
Since the 1880s, the commentator’s art has split into two streams: 1. Analysis (Chigorin), based on descriptions of variants, and 2. Positional (Steinitz, Tarrasch, Em. Lasker): the assessment of positions in light of general principles of strategy and tactics.

Оба эти направления, часто противопоставлявшие себя друг другу, по мере развития их и общего прогресса шахматной мыслн, постепенно сближались. Прекрасным примером своеобразного синтеза обоих направлений явились блестящие комментарии А. Алехина к партиям международного турнира в Нью-Йорке 1924 г.
Though these two directions are often opposed to each other, they gradually drew closer. A remarkable example of a kind of synthesis of both directions can be found in the brilliant commentary of A. Alekhine to the games of the international tournament in New York in 1924.

На основе алехинских комментариев чнтатель мог не только понять ход борьбы в партиях турнира, но и узнавал немaло полезного для своего совершенствования.
Based on Alekhine’s comments, the reader could not only understand the course of the struggle in the tournament games, but he learned many useful things for his own improvement.

Книга Д. Бронштейна «Международный турнир гроссмейстеровь» — это сборник партий международпого турнира претендентов в 1953 году.
D. Bronstein’s book “International Grandmaster Tournament” is a collection of the games of the International Candidates Tournament in 1953.

Задачу, постаалевную перед собой, автор сформулировал следующим образом: (стр. 4).
The author has formulated his task as follows:

1. Расширить шахматный кругозор читателя. 2. Повысить мастерство читателя. 3. Создать представление (более ясное! П. Р.) о современном шахматном творчестве. 4. Помочь читателю оценить, понять н еще больше полюбить всю глубину шахмат.
1. Expand the reader’s chess horizons. 2. Improve the skill of the reader. 3. Create a view (a very clear view! P. R.) of modern chess creativity. 4. To help the reader appreciate, understand and love even more the depth of chess.

В своей книге Д. Бронштейн выступает как горячий пропагандист шахматного искусства, как умелый учнтель.
In his book, D. Bronstein acts as an ardent promoter of the art of chess, like a skilled teacher.

Каковы же методы комментирования, которые Д. Бронштейм избрал для своей работы?
What commenting methods did Bronstein choose for his work?

Эти методы можно примерно изложить следующим образом.
These methods can be summarized as follows:

1. Не перегружать комментарии вариантами; 2. комментарии построить как рассказ о середине игры, наименее иследованной и наиболее интересной, по мнению автора, стадии шахматной партии; 3. в комментариях подвергиуть специальному разбору типовые позиции, возникающие в результате столкновения планов; 4. рассмотреть некоторые важные стратегические понятия, как-то: слабость черных полей, преимущество двух слонов, сравнительную силу Фигур, «избыточную защиту» и др.; 5. коснуться вопросов психологии творческой интуиции.
1. Don’t overburden the commentary with variants; 2. to write the comments as a story about the middlegame: in the author’s opinion, the least-studied and most interesting stage of a chess game; 3. in the comments, to subject to a special analysis the typical positions arising from the players’ conflicting plans; 4. consider some important strategic concepts, such as the weakness of the black squares, the advantage of two bishops, the relative strength of the pieces, “redundant defense”, etc.; 5. touch upon issues of psychology and creative intuition.

Автор уделил большое внимание также дебютным вопросам, в частности, сицилианской защите, защите Нимцовича и староиндийской защите. Д. Бронштейн разъяснил современные идеи в этих дебютах, подкрепив свои соображения содержательным анализом. Углубившись в материалы книги, мы начинаем понимать, что значит в представлении автора рассказ о середине игры. Почти на каждой странице встречаем отрывки из етого большого рассказа в виде различных турнирных эпизодов и психологических экскурсов.
The author also paid great attention to opening issues, in particular the Sicilian Defense, the Nimzowitsch Defense and the King’s Indian Defense. He explained modern ideas in these openings, backing up his considerations with meaningful analysis. Delving deeply into the book, we begin to understand what the author means by the story of the middlegame. On almost every page we meet excerpts from this big story in the form of various tournament episodes and psychological excursions.

Книга приводит рассуждения не только автора, но и самих участников турнира, то и дело выступающих на сцену со своими чаяниями и надеждами.
The book gives the reasonings not only of the author, but also of the participants of the tournament, every now and then appearing on stage with their aspirations and hopes.

И все же весну делают в книге подробнейшие авторские комментарии, по существу, к каждой партии (не обижены даже гроссмейстерские ничьи), в которых автор раскрывает свои творческие взгляды, рассказывает о критериях своей оценки позиций и планов, о своих вкусах. В этой части комментарий автор субъективен, но, может быть, именно поэтому эдесь он особенно интересен.
And yet, the book truly blooms with the author’s detailed comments on the drawn games (even grandmasters are not offended), in which the author reveals his creative views, talks about their assessment of positions and plans, their tastes. In this part the author’s commentary is subjective, but maybe that’s why here he is especially interesting.

Подкупает искренность, с которой автор раскрывает свое шахматное «я». Читатель как бы посвящается в тайны творческих достижений Д. Бронштейна, познает богатый творческий мир его шахматной мысли.
The sincerity with which the author reveals his chess “self” is captivating. So as readers are initiated into the secrets of D. Bronstein’s creative achievements, they learn the rich creative world of his chess thought.

Во многих комментариях автор внимательно рассматривает ту нлн иную позицию с учебной точки зрения, освещает ее детали и помогает читателю не только понять и освоить комментируемый шахматный матернал, но и укрепляет в его мыслях ряд важных понятий о стратегии и тактихе шахмат.
In many comments the author becomes a teacher and considers a different position, to illuminate its details; he helps the reader understand and master the material and he reinforces important concepts about strategy and tactics.

В части комментариев автор затрагивает ряд вопросов общего порядка. Таковы размышления о роли первого хода, о жертве, о романтизме, об интуиции и т. п.
In the comments, the author touches on a number of general questions: reflections on the role of the first move, about sacrifice, about romanticism, about intuition, etc.

Конечно, не все бесспорно и может быть принято без сомнений в высказываниях и прeдложениях Д. Бронштейна, но ценно то, что ведущий наш гроссмейстер ведет искренний и взволнованный разговор с читателем о творческих проблемах, о своих взглядах.
Of course, not everything is indisputable and may be accepted without doubt in the author’s statements and suggestions, but what is valuable is that our leading grandmaster leads a sincere and exciting conversation with the reader about creative problems, about his opinions.

Рассмотрим искоторые примеры из книги. Начнём с комментариев субъективного характера. Перед нами позиция из партии Бронштейи — Геллер.
Let’s look at some examples from the book. We’ll begin with some comments that are subjective in character. Here is a position from the game Bronstein – Geller.

ход белых. Спрашивается, как им играть? Бронштейн, увы, оценивает эту позицию, как трудную для… белых. Вот, что он пишет по этому поводу: «Пешка с2 мертва (? П. Р.), конь c3 ожидает наладения пешки с b4, имея три пешки против двух на ферзевом Фланге, белые не могут нх двигать вперед и должны играть пешками королевского фланга».
White to move. The question is, how should they play? Bronstein, alas, assesses this position as difficult for… white. Here’s what he writes about this: “The c2 pawn is dead (? P. R.), the knight on c3 waits for the [Queen’s knight’s] pawn to establish itself on b4; having three pawns against two on the queenside, white cannot move forward and must play with kingside pawns”.

Но разве достаточно приведенных Бронштейном позиционных факторов для оценки этого сложного положения, тем более, что налицо и ряд других немаловажных особенностей позиции, существенных для ее оценки.
But Bronstein cited enough positional factors to assess this difficult situation, especially since there are other important features of the position that are essential for its assessment.

Например, движение черной пешки «b» может быть легко предупреждено ходом 14. a4. Кроме того, у черных слаба пешка d6.
For example, the movement of the black b-pawn may be easily prevented by 14.a4. Moreover, Black has a weak d6-pawn.

Попробуем, например, использовать это обстоятельство ходом 14. Cf4. Черным едва ли выгодно играть теперь 14…e5 15. Ce3, и слабость поля d5 явится реальным минусом позиции черных. Если же 14…Кe8, то 15. e5 de (Нехорошо 15…d5 ввиду 16. С:d5!) 16. С:е5 Ф:с5 17. Ф:d7 с приблизительно равной игрой. Белые могут и не форсировать событий путем 15. e5. Между тем Бронштейн играет не 14. а4 и не 14. Сf4, а 14. g3–g4, жертвуя пешку, и утверждает, что это продолжение для белых вынуждено.
Let’s try, for example, to use this circumstance with the move 14.Bf4. It is hardly profitable for Black to now play 14…e5 15.Be3, and the weakness of the d5-square will be a real disadvantage of the black position. If 14…Ne8, then 15.e5 de (15…d5 in view of 16.Bxd5!) 16.Bxe5 Qxe5 17.Qxd7 with approximately equal play. White may or may not force events by 15.e5. Meanwhile, Bronstein plays neither 14.a4 nor 14.Bf4, but 14.g3–g4, sacrificing a pawn, and claims that this continuation for White is forced.

«Трудно сохранить объективиость при хомментировании собственных партий», — пишет Бронштейн в предисловин к своей партии с Таймановым (белые) и после ходов 1. d4 Кf6 2. с4 c5 3. d5 g6 4. Кc3 d6 5. e4 b5 разражается такой филиппикой:
“It’s hard to maintain objectivity when commenting on one’s own games”, writes Bronstein in the preface to his game with Taimanov (White), and after moves 1.d4 Nf6 2.c4 c5 3.d5 g6 4.Nc3 d6 5.e4 b5 he launches into a rant:

«Чего достигают черные, жертвуя пешку? Во-первых, они тревожат авангард пешечной цепи белых — пешку d5, эатем после неизбежного ..a7–a6 и b5:a6 получают хорошую диагональ a6–f1 для слона, у которого по диагонали c8–h3 гораздо меньше перспектив. В пользу жeртвы говорит и такой фактор, как появляющиеся у черных две открытые линии, которые позволяют вести активную игру против белых пешек «а» и «б». Не следует забывать и о черном слоне g7,… радиус действия которого автоматически увеличивается. Интересна эдесь еще… идея развить ферзевую ладью, не двигая ее с места…»
“What does Black achieve by sacrificing a pawn? First of all he undermines the d5-pawn, the spearhead of White’s pawn chain. Then after the inevitable ..a7–a6 and b5:a6 he gets a good diagonal a6–f1 for the bishop, whose diagonal c8–h3 has much fewer prospects. Also, the two open files obtained by the sacrifice allow Black to play actively against White’s a- and b-pawns. And we shouldn’t forget about the black bishop g7, whose radius of action is automatically increased. More interesting here is the idea of developing the queen’s rook without moving it.”

Столько прекрасных обоснований жертвы пешки и что же? В следующих строках примечания читатель читает: «Жертва пешки все же несколько сомнительна(!!). Я же пошел на нее потому, что мне очень не хотелось начинать турнир с пассивной обороны, на которую черные обречены прн каком-либо из «нормальных» продолжений».
So many excellent justifications for the pawn sacrifice, and then what? In the following lines of the note we read: “The pawn sacrifice is, nevertheless, somewhat dubious (!! P. R.). I used it here because I really didn’t want to start the tournament with the sort of passive defense to which Black is doomed in any of the ‘normal’ continuations”.

Все говорило в пользу жертвы пешки, ничего против, кроме голословного утверждения о сомнительности жертвы, и вдруг признание в том, что жертва была мотивирована желанием уйти от «нормальныхь» продолжений, суляших пассивную оборону. Таков комментаторский субъективизм Бронштейна, и дело читателя воспринять его тем или иным образом.
Everything spoke in favor of the pawn sacrifice, nothing against, except unsubstantiated statements about its “dubiousness”, and then: a sudden admission that the sacrifice was motivated by a desire to escape “normal” continuations promising a passive defense! Such is the subjectivism of Bronstein’s commentary, and it’s up to the reader to perceive it in one way or another.

Во всяком случае немногие шахматисты в ответственной партии против опасного противника способны пожертвовать пешку, чтобы избежать «нормальных» продолижений.
In any case, few chess players in a serious game against a dangerous opponent are able to sacrifice a pawn just to avoid “normal” continuations.

Бронштейн вообще тяготеет к жертвам пешек, и в этом отношении он напоминает Алехина.
Bronstein generally gravitates towards sacrificing pawns, and in this he resembles Alekhine.

Если в упомянутой партии с Таймановым Бронштейн еще несколько противоречит сам себе, называя прекрасно мотивированную жертву пешки сомнительной, то в других местах книги он выступает горячим защитником такой тактики (см., например, его ход 14. g4 против Геллера). Так в предисловии к партии Смыслов–Эйве (№ 124) он выступает поборником жертв вообще и в частности — жертвы пешки. Эту партию, где Смыслов пожертвовал, играя белыми, на 8-м ходу центральную пешку, Бронштейн причисляет к числу лучших творческих достижений турнира.
If in the above game with Taimanov Bronstein still somewhat contradicts himself — calling a perfectly-motivated pawn sacrifice dubious, then elsewhere in the book he ardently defends such tactics (see, for example, his move 14.g4 against Geller). Thus, in the preface to the Smyslov–Euwe game (No. 124), he steps forward as a champion of sacrifices in general, and, in particular… pawn sacrifices. This game, where Smyslov playing White sacrificed the central pawn on the 8th move, Bronstein ranks among the best creative achievements of the tournament.

В другой партии Смыслова с Глигоричем (белые) Бронштейн как бы умаляет роль лишней пешки.
In another game of Smyslov against Gligoric (white), Bronstein would diminish the role of an extra pawn.

«Существует, — говорит он, — распространенное и потому опасное заблуждение, что с лишней пешкой выигрыш достигается автоматически». Высказывания в «защиту» жертвы проходят по многим комментариям автора. Приведем из них еще одно, может быть, самое выразительное. В предисловии к своей партия с Эйве (черные) Бронштейн пишет: «Почти всегда есть смысл пожертвовать фигуру, чтобы задержать короля противника в центре ин атаковать его ладьями и ферзем».
“There is,” he says, “а widespread and therefore dangerous delusion that with an extra pawn the win is achieved automatically.” The statements in “defense” of the sacrifice are found in many of the author’s comments. Let us cite one more of them, perhaps the most expressive. In the preface to his game with Euwe (Black), Bronstein writes: “It almost always makes sense to sacrifice a piece in order to hold the opponent’s king in the center and attack it with rooks and queen.”

Не слишком ли это сильно? Ведь неискушениый читатель может, восприняв этот совет, чего доброгo взять слоном на четвертом ходу в итальянской партии пешку f7!
Is this too strong? After all, an inexperienced reader, taking this advice, may well take the f7 pawn with his bishop on the fourth move in the Italian game!

В партии Петросян – Керес из первого тура после 14 хода белых Кс2–е1 возникла следующая позиция:
In the game Petrosian – Keres from the first round after White’s 14th move Nc2–e1 the following position arose:

Керес избрал эдесь ход 14…Фе6. что вызвало следующее замечание Бронштейна: «Наиболее важным пунктом позиции является безусловно поле d4; именно здесь пересекаются линии воздействия черного слона на белого короля, а также черной ладьи на белого ферзя. Черный конь, попав на пункт d4, сковал бы белого Ферзя. отняв y него 4 поля, и усилил бы связку коня f3. Следующим свонм очевидным ходом белые сводят к минимуму, чтобы не сказать к нулю, значение этого узла коммуникаций. Блокированная пешка d4 вызывает досаду (!) и у слона c5 и ы ладьи a8, которая с большими надеждами стремилась на d8. Весь этот узел можно было разрубить ценой пешки — 14…d4–d3 с многообещающей игрой».
Keres chose here the move 14…Qе6, which caused Bronstein to remark: “The most important point of the position is unquestionably the square d4; here the lines of force intersect from the Black bishop to the White king, and from the Black rook to the White queen. The Black knight, if it could get to d4, would shackle the white Queen, taking away 4 squares from it, and would strengthen the pin on the knight at f3. White’s obvious next move will reduce the value of the d4 nexus to a minimum, if not zero. The blockaded d4 pawn is a nuisance (!) to both the bishop on c5 and the rook on a8 that hopes to move to d8. This whole knot could be cut at a cost of a pawn: 14…d4–d3 giving promising play.”

Если бы черными в этой партии играл Бронштейн, он, конечно, пожертвовал бы пешку, но едва ли только на основе тех позиционных соображений, которые он убедительно изложил в своем комментарии. Ведь все эти соображения рассматривал, несомненно, и Керес, однако он все же отказался от жертвы. Несомненно, здесь дело не только в одних позиционных доводах, а в чем-то другом. В чем же именно?
If Bronstein had played black in this game, he would, of course, sacrifice a pawn, but not only on the basis of those positional considerations which he convincingly presented in his comment. After all, I pondered all these considerations, and Keres too, undoubtedly, but he still refused the sacrifice. Undoubtedly, this is not a matter of one positional argument, but something else. What exactly?

Ответ мы находим в комментарии Брошитейна к тридцатому ходу белых в партин Авербах–Котов (№ 96).
We find the answer in Bronstein’s commentary on White’s thirtieth move in Averbakh–Kotov (No. 96).

«Предносылками шахматного творчества обычно считают логику, точный расчет вариантов и технику, включая в последнее понятие и знание теорин. Однако есть и четвертая составляющая, быть может, наиболее привлекательная, хотя о ней часто забывают. Я имею в виду интуицию, или, если хотите, шахматную фантазию» (фантазия н интуиция, конечно, разные понятия. П. Р.). Далее Бронштейн продолжает:
“The preconditions for chess creativity are usually considered logic, accurate calculation of options, and technique (this last includes knowledge of theory). However, there is a fourth component, perhaps the most intriguing though often overlooked. I mean intuition, or if you prefer, chess fantasy” (fantasy and intuition, of course, different concepts. P. R.). Bronstein goes on to say:

«Тогда-то (т. е. когда сложность вариантов выходит за пределы, доступные для их расчета. П. Р.) приходит на помощь интуиция, Фантазия, сила, которая дала шах матному искусству красивейшие комбинации, а шахматнстам позволила пережить подлинную радость творчества». «Неправда, — эаключает Бронштейн, — что интунтивные партии игрались лишь во времена Морфи, Андерсена и Чигорина, а теперь, в наш век. будто бы все основано на позиционных принципах и сухом расчете. Я убежден, что даже в партиях. получивших призы за красоту в настоящем турнире, не былн рассчитаны до конца все варианты. Интуиция была и остается одиой из основ шахматного творчества… (Подчеркнуто нами П. Р.).
“Тhat is when (that is, when the complexity of the options goes beyond calculation. P. R.) intuition comes to the rescue: Fantasy, the power that gives the art of chess its most beautiful combinations, and allows chess players to experience the true joy of creation. It is not true,” Bronstein concludes, “that intuitive games were played only in the time of Morphy, Andersen and Chigorin, and that now, in our century, everything is based on positional principles and dry calculation. I am convinced that even in the games that received the brilliancy prices in this tournament, not all the variations were calculated to the end. Intuition has been and remains one of the foundations chess creativity… (Emphasized by us P. R.).

В комментарнях, где Бронштейн встает на позиции объективности, где он задается целью помочь читателю разобраться в той или иной позиционной обстановке, где он учит оценивать планы, он становится настоящим педагогом, и его беседы исключительно полезны и содержательны. Это, кстати, и составляет главное содержание книги.
In the comments where Bronstein takes а position of objectivity, where he aims to help the reader understand a particular positional situation, where he teaches the evaluation of plans, he becomes a real teacher, and his conversation is extremely useful and informative. This, by the way, is the main content of the book.

Особю ярким примером таких комментариев могут служить примечания к партиям Штальберг—Болеславский (№ 7), Геллер—Эйве (№ 9), Решевский—Петросян (№ 12), Керес—Болеславский (№ 37), Бронштейн—Эйве (№ 39), Глигорич—Сабо (№ 40), Тайманов—Авербах (№ 41), Тайманов—Эйве (№ 54), Эйве—Найдорф (№ 58), Штальберг—Тайманов (№ 59), Глигорич—Котов (№ 66) и многим другим.
Particularly striking examples of such comments аrе notes to the games Stahlberg—Boleslavsky (No. 7), Geller—Euwe (No. 9), Reshevsky—Petrosian (No. 12), Keres—Boleslavsky (No. 37), Bronstein—Euwe (No. 39), Gligoric—Szabo (No. 40), Taimanov—Averbakh (No. 41), Taimanov—Euwe (No. 54), Euwe—Najdorf (No. 58), Stahlberg—Taimanov (No. 59), Gligoric—Kotov (No. 66) and many others.

Перед намн позиция нз партии Штальберг — Тайманов.
Here is a position from the Stahlberg – Taimanov game:

Послединй ход черных был 21…Лс2. Броиштейн дает здесь следующий комментарий:
After Black’s 21…Rc2, Bronstein gives the following commentary:

«Учебная позиция, из нее видно: 1, Почему, когда остается один слон, рекомендуют располагать свои пешки ма полях другого цве-та? Надо, чтобы слон мог ходить по пешечным траншеям. Если бы слон белых находился бы сейчас на белом поле, они имели бы вполне приемлемую партию, теперь же положение их безнадежно. 2, Ясно далее, почему бывает быгодно разменять фианкеттированного слоиа противника. Поле g2 очень слабо, и обычный техиический прием — ферзь f3 и продвижение h7–h5–h4 — быстро приводит к гибели белых. 3, Позиция иллюстрирует значение захвата даже не всей седьмой (второй) горизонтали, но хотя бы одного поля на ней. Черные сейчас могли выиграть две фигуры за ладью — 21…Л:c1 22. Ла:с1 К:d2, но не без основания, считая, что нз позиции можно извлечь больше, просто ставят ладью на с2. Ладья по второй горизонтали сковывает силы противника и создает возможности для различных комбинаций».
“An instructive position that shows us: 1, Why it is recommended, when one bishop remains, to place your pawns on the opposite-colored squares: so the bishop can move along the pawn trenches. If the white bishop were now on a white square, he would have had a perfectly acceptable game; now his position is hopeless. 2, why it is clearly advantageous to exchange the enemy’s fianchettoed bishop: g2 is very weak, and the usual technique — queen to f3 and pawn h7–h5–h4 — quickly leads to White’s ruin. 3, the position illustrates the value of capturing the seventh (or second) rank, or even just one square of it. Black could have won two pieces for the rook: 21…Rxc1 22. Raxc1 Nxd2, but instead just put his rook on c2. The rook on the second rank shackles the enemy’s forces and creates opportunities for various combinations.”

В предисловиях к партиям Бронштейн рассказывает о наиболее характерных событиях, происходивших в процессе борьбы. Надо сказать, что этот прием повышает интерес к разыгрыванию партий.
In the prefaces to the games, Bronstein talks about the most characteristic events that took place in the course of each battle. It must be said that that this method increases the reader’s interest in the games.

Мы приведем комментарии Бронштейна по поводу следующей позиции из партни Найдорф – Авербах (№ 148).
We bring Bronstein’s commentary on the following position from the game Najdorf – Averbakh (No. 148), after 21.Bd2.

Вот как разъясняет эту позицию Бронштейн.
This is how Bronstein explains this position.

«Положение белых, — пишет он, — незавидное. В чем недостатки их позиции?
“White’s position,” he writes, “is unenviable. What are the disadvantages of his position?

1. Прежде всего пешки а2 и с3 явио слабее дружной пары а6 и b6, а пешка c3 все премя нуждается в защите. 2. В лагере белых зияющая дыра на поле с4, которое черные отлично используют для коня, а при случае и для ладьи. 3. Чернопольный слон занимает пассивную позицию, не в пример слону черных.
1. First of all, pawns a2 and c3 are obviously weaker than the opposite pair a6 and b6, and the c3-pawn needs constant protection. 2. In White’s position there is a gaping hole at c4, which is a perfect fit for Black’s knight or perhaps his rook. 3. The dark-squared bishop takes a passive position, unlike the black bishop.

Единственная надежда белых — атаковать слабую пешку b6 — мираж, поскольку она всегда может продвинуться на b5, да и конь с с4 ее защищает».
White’s only hope — to attack the weak b6-pawn — is a mirage, since it can always move to b5, and the knight from c4 protects it.”

В скором времеми белые избавляются от слабости на с3, но переходя именно в то окончание, к которому стремился Авербах. Более прочная позиция получалась при 21. КdЗ Кс4 22. Лfc1 Лсб 23. Кpf1».
Soon White (Najdorf) will eliminate the weakness on c3, but only by entering the exact endgame Averbakh desires. А stronger position is obtained by 21. Nd3 Nc4 22. Rfc1 Rc6 23. Kpf1.”

Менее убедительны, а порою даже совсем наивны комментарии автора, где он рассуждает о том, существует ли в шахматах романтизм, выгодно ли играть белыми и т. п.
Less convincing and sometimes even completely naïve are the author’s comments where he discusses whether there is a romanticism in chess, whether it’s best to play as White, etc.

Так, в предисловии к партии Тайманов–Глигорич, Бронштейя пишет:
Thus, in his introduction to the game Taimanov–Gligoric (No. 119), Bronstein writes:

«Я никогда не понимал, что означает «романтизм» и «реализм» в шахматах, аналогии с литературными терминами здесь явно неуместны. Я не хотел бы этим сказать ничего обидного для тех, кто применяет эти термины: быть может, все дело в том, что у нас нет установившейся терминологии. Если договориться об определениях, можно придать тот или иной смысл и понятию «романтизм в шахматах», но те. кто говорит о романтизме, кажется, предпочитают неясность. Во всяком случае, они вероятно, всегда одобряют (??. П. Р.) жертву пешки за инициативу… и т. д.»
“I never understood what ‘romanticism’ and ‘realism’ meant in chess; analogies with literary terms are clearly inappropriate. I would not like to say anything offensive to those who use these terms: maybe the whole point is, that we have no established terminology. If we agree on definitions, you can give one or another meaning to the concept of ‘romanticism in chess’, but those who are talking about Romanticism seem to prefer obscurity. In any case, they probably always approve (??. P. R.) the sacrifice of pawns for initiative… etc.”

Из сказанного видно, что в вопроcе о романтизме в шахматах путаница и неясность царят прежде всего в мыслях самого Бронштейна. Романтик, романтизм — это явления и понятия совершенно определенные и характеризуют они не специально литературные (или шахматные) повятия, а натуру человека, склад его мысли, его подход к жизни, в частности к искусству. Виссарион Белинский в своей статье о романтизме писал:
From what has been said it is clear that in the question of romanticism in chess, the confusion and ambiguity reign primarily in the thoughts of Bronstein. Romantic and romanticism are phenomena and concepts quite definite and they characterize not specifically literary (or chess) behavior, but the nature of a person, the way he thinks, his approach to life, in particular to art. Vissarion Belinsky in his article on romanticism wrote:

«Жизнь там, где человек, а где человек, там и романтизм. В теснейшем и существеннейшем своем значении, — говорит Белинский, — романтизм есть не что иное, как внутренний мир души человека, сокровенная жизнь его сердца».
“Where there is a person, there is life, and where there is a person, there is romanticism. In the closest and its most essential meaning,” says Belinsky, “romanticism is nothing more than the inner world of the human soul, the innermost life of his heart.”

Тайманова, который пожертвовал пешку Глигоричу (с точки зрения Бронштейна неправильно) и поступок которого дал повод Бронштейну признаться в своем непонимании романтизма в шахматах, отнюдь нельзя считать романтиком, хотя на своем веку он пожертвовал правильно и неправильно немалое количество фигур и пешек.
Taimanov, who sacrificed a pawn to Gligoric (incorrectly, according to Bronstein) and whose deed caused Bronstein to confess his misunderstanding of romanticism in chess, could be considered a romantic, despite a lifetime of correctly and incorrectly sacrificing a considerable number of pieces and pawns.

Предложение Бронштейна «договориться» или усматривать романтизм в жертве пешки может вызвать только улыбку.
Bronstein’s proposal to see romanticism in sacrificing a pawn can only bring a smile.

Поверхностны и неудачны размышления Бронштейна и по поводу задаваемого им в предисловии к партии Болеславский–Тайманов вопроса: «Дает ли преимущество право первого хода»?
In the preface to the game Boleslavsky–Taimanov (No. 172), we read Bronstein’s superficial and unsuccessful reflections about the question: “Does the right of making the first move confer advantage?”

«С тех пор, — пишет Бронштейн, — как был объявлен (кем? П. Р.) «догматиком» Владимир Раузер (непростительная неряшливость и автора и редактора. Раузера звали Всеволод. П. Р.) считается признаком дурного вкуса говорить о дебютном преимуществе. Действительно, — пишет Бронштейн, — В. Раузер доходил до крайности, провозгласив Формулу «1. e2–e4 и белые выигрывают».
“Since then,” writes Bronstein, “it was said (by whom? P. R.) that the ‘dogmatist’ Vladimir Rauzer (unforgivable sloppiness of both author and editor. Rauzer’s name was Vsevolod. P. R.) considered it a sign of bad taste to talk about opening advantage. “Really,” writes Bronstein, “V. Rauzer went to the extreme, proclaiming the formula ‘1, e2–e4 and White wins’.”

«Глубокое убеждение Раузера, что ход е2–е4 выигрывает, а d2–d4 приводит к ничьей, вдохновило Раузера на разработку изумительных по глубине и силе систем атаки в различных дебютах: сицилианской, французской, испанской, защите Каро–Канн»…
“Rauser’s conviction that e2–e4 wins and d2–d4 leads to a draw inspired him to develop deep and strong attacking systems in various openings: Sicilian, French, Spanish, Caro–Kann Defense”…

Автор настоящей статьи в период 1935–41 г.г. был очень близок с Всеволодом Раузером. Имя этого талантливого шахматиста уважается у нас, потому что Раузер был интересным и прогрессивным шахматфным мастером и исследователем. Он вырос на классических образцах шахматного творчества и это творчество было источником, из которого он черпал свои интересные открытия.
The author of this article was very close with Vsevolod Rauser in the period 1935–41. The name of this talented chess player is respected by us because Rauser was an interesting and progressive chess master and researcher. He grew up with classic chess creativity and this creativity was the source from which he drew his interesting discoveries.

О том, что «ход 1. е2–е4 выигрывает» Раузер говорил, конечно, в шутку и оперировать этой шуткой, как серьезным, якобы, убеждением Раузера — это значит принижать его богатую творческую мысль, его теоретические исследования.
Of course, Rauser’s ‘1, e2–e4 and White wins’ was said in jest, and to falsely take this joke as Rauser’s firm conviction means belittling his rich creative thought and theoretical research.

В других комментариях Бронштейн приводит ряд таких мыслей, в которых он даже до некоторой степени противоречит сам себе. Так он говорит: «Не обязательно делать наилучшие, достаточно делать хорошие ходы». Еще мысль: «Статистика показывает… определенный перевес белых в счете выигранных партий» и тут же: «Чем сильнее состав, тем меньше влияет на результат партии право первого хода» (Значит дело не в цвете, а в силе игры партнера).
In other comments Bronstein gives a similar line of thoughts in which he even contradicts his earlier thoughts. So he says (no. 172, Boleslavsky–Taimanov): “It is not necessary to make the best moves, it’s enough to make good moves.” Another thought: “Statistics… show that White’s opening advantage is quite real,” and then: “The stronger the tournament, the less the first move affects the result of the game.” (So it’s not about color, but the strength of the opponent’s play.)

В общем вразумительного ответа на вопрос: дает ли белым преимущество право первого хода у Бронштейна не получилось. Понятно почему! Такие вопросы нельзя исследовать, минуя исторические источники.
In general, Bronstein does not have an intelligible answer to the question, “does having the first move give White an advantage?” It’s clear why he doesn’t! Such questions cannot be investigated without historical sources.

К своим комментариям Бронштейн предпослал небольшую статью исторического порядка — о развитии дебютных взглядов. Поскольну эволюция дебюта, как правильно замечается в этой статье, происходила в тесной связи (ещe точнее было бы сказать в тесной зависимости) с общим развитием шахматных идей, Бронштейну следовало обрисовать с должной исторической точностью и полнотой общий прогресс шахмат за последнее столетие (1850–1950).
Bronstein prefaced his comments with a small historical article about the development of chess openings. As correctly noted in this article, since the evolution of the opening took place in close conjunction with the general development of chess, Bronstein should have outlined with due historical accuracy and completeness the overall progress of chess in the past century (1850–1950).

Неправильно процесс развития шахматной мысли делить на этапы: Андерсен (гамбит Эванса, королевский гамбит), Стейниц (позиционная игра) и современники (возврат к творческим традициям Морфи н Андерсена на базе новой техники). Такой примитивный подход к истории вызывает и вызвал в статье неизбежные ошибки. Бронштейн, например, пишет, что в пятидесятых годах прошлого века сильнейшие шахматисты в девяти случаях из десяти начинали партию ходом королевской пешки и в большинстве случаев черные отвечали ходом е7–e5.
It is wrong to divide the development of chess thought into stages: Anderssen (Evans Gambit, King’s Gambit), Steinitz (positional play), and contemporaries (a return to the creative traditions of Morphy and Anderssen based on new techniques). Such a primitive approach to history caused inevitable mistakes in the article. Bronstein, for example, writes that in the 1850s the strongest chess players, nine times out of ten, started the game by moving the King’s pawn, and Black responded most often with e7–e5.

Если читателю захочется проверить это утверждение, н он займется статистикой дебютов в партиях международного турнира в Лондоне 1851 г., то он столкнется с такими цифрами.
If the reader wants to check this statement, when he looks at the statistics of openings in the games of the international tournament in London in 1851 he will encounter such figures.

Сицилианских защит было 31, английского начала (1.c4) — 12, голландской — 11, французской — 11, ферзевого дебюта — 6, испанской — 5, дебюта Берда (1.f4) — 6, шотландской — 2, итальянской — 2, дебюта Понциани — 2, русской — 2 и, наконец, королевского гамбита — 1 партия.
The Sicilian Defense was used in 31 games, English Defense (1.c4) 12, Dutch Defense 11, French Defense 11, Queen’s Defense 6, Spanish Defense 5, Bird’s Opening (1.f4) 6, Scottish 2, Italian 2, Ponziani Opening 2, Russian 2 and, finally, the King’s Gambit 1 game.

В качестве примера эволюции дебютных идей автор взял небольшой международный турнир в Будапеште 1896 г. Среди 13 участников турнира были Попиль и Кох, шахматисты мало отражавшие своей игрой дебютные традиции того времени.
As an example of the evolution of opening ideas, this author took a small international tournament in Budapest in 1896. Among the 13 participants of the tournament were Popiel and Koch, chess players who did not reflect much of the opening traditions of that time.

Центральными и наиболее важными событиями шахматной жизни конца ХIХ века были Гастингский турнир 1895 г. и затем Нюрнбергский 1896 г., на которых были представлены все лучшие шахматисты мира. Значительно правильнее было Бронштейну базировать свои рассуждения именно на этих соревнованиях.
The central and most important events of chess life at the end of the nineteenth century were the Hastings Tournament of 1895 and then the Nuremberg Tournament of 1896, at which all the best chess players of the world were represented. It would be much more correct for Bronstein to base his reasoning on these competitions

Весьма странным выглядит в этой статье утверждение, что между равными противниками не бызает последовательных партий. Нам кажется у самого автора имеется в его творческой биографии немало подобных партий. На основе комментарий Бронштейна, можно назвать также последовательными многие партии Цюрихского турнира, например, Болеславский–Котов, Тайманов–Найдорф, Смыслов–Керес и некоторые другне.
It seems very strange in this article to assert that there are no consistent* games between equal opponents. It seems to us that the author himself has many such games in his chess career. Based on Bronstein’s commentary, many games of the Zurich tournament can also be considered consistent; for example, Boleslavsky–Kotov, Taimanov–Najdorf, Smyslov–Keres and some others. [footnote: Bronstein defines a “consistent” game as one in which one player carries out, from beginning to end, his logical plan, almost as if he were demonstrating a theorem of geometry.]

Бронштейн поверхностно формулирует взглялы Стейница и Тарраша и обходит молчанием имена Чигорина, Рубинштейна, Алехина и вообще творческие традиции русской школы. Дело в том, что развнтие дебюта проходило в непрерывной борьбе разных точек зрения, стилей и вкусов. Однако в статье Бронштейна вопрос этот почти не затронут, и потому она выглядит неубедительной и мало содержательной.
Bronstein superficially states the views of Steinitz and Tarrasch and passes over in silence Chigorin, Rubinstein, Alekhine and in general the creative traditions of the Russian school. The fact is that the development of the opening took place in a continuous struggle of different points of view, styles and tastes. However, this question of the development of the opening in chess is barely addressed in Bronstein’s article, and it therefore seems unpersuasive and uninformative.

Из других высказываний книги нам не понравилась защита автором «гроссмейстерских ничьих».
From other statements in the book, we did not like the author’s defense of “grandmaster draws.”

В поисках различных обоснований раннего соглашения на ничью Бронштейн не стесняется в выборе оправдательных мотивов. Так, в партии Штальберг – Бронштейн (ничья на 18 ходу при всех фигурах) заключительное примечание гласит: «…если белые предлагают ничью, черные в таком положении не в праве отказываться».
In search of various justifications for an early agreement on a draw, Bronstein does not hesitate to choose exculpatory motives. So, in the Stahlberg – Bronstein game (No. 46), a draw on the 18th move with all the pieces, the final note reads: “…if White offers a draw, Black in such a position has no right to refuse.”

Что же это за «такое» положение Бронштейн не разъясняет, а между тем это стоило бы сделать. Вот оно:
What “such a position” is Bronstein does not explain, and yet it would be worth doing so. Here it is:

Позиция почтн снмметрична, но черные успели сделать два не бесполезных хода пешками b6–b5 и h7–h6. Этот выигрыш двух темпов произошел за счет бесцветного маневра белых фd1–a4–c2–d1. Спрашивается, почему Бронштейн не в праве был отказаться от ничьей? Неужели только потому, что он играет черными. Неубедительно!
The position is quite symmetrical, but Black managed to make two good pawn moves b6–b5 and h7–h6. This gain of two tempos occurred due to White’s colorless maneuver Qd1–a4–c2–d1. The question is, why was Bronstein not in the right to refuse a draw? Is it really only because he plays Black? Unconvincing!

Еще более странно и необъяснимо соображение, которым Броиштейн оправдывает ничью на 14 ходу в партии Найдорф – Смыслов в следующей позиции.
Even more strange and inexplicable is the consideration that Bronstein justifies a draw on the 14th move in the game Najdorf — Smyslov (no. 94) in the following position.

Последние ходы в этой партии были: 12…Ке4 13.Фе1 Кd6 14.Фd1, путем 14…Ке4 черные могли второй раз повторить позицию, получившуюся после их 12 хода. Вместо этого они предложили ничью.
The preceding moves in this game were: 12…Ne4 13.Qe1 Nd6 14.Qd1; by 14…Ne4, Black could repeat the position obtained after their 12th move. Instead, they offered a draw.

Бронштейн почему-то не обьясняет, почему вместо 14.Фd1 белым невыгодно брать пешку на c5, а ничью оправдывает не путем оценки позиции, а таким мало вразумительным мотивом:
For some reason, Bronstein does not explain why, instead of 14. Qd1, it is unprofitable for white to take the pawn on c5. He justifies a draw not by evaluating the position, but by an incomprehensible motive:

«Партнеры пришли к позиции, в которой ни один, ни другой не желают делать ход второго (?? П. Р.) сорта, следовательно — ничья».
“The partners have come to a position in which neither one nor the other is willing to make a move of the second (?? P. R.) variety, therefore — a draw.”

В 13-ходовой ничьей Петросян–Авербах Бронштейн пускается в пространные рассуждения о спортивных расчетах противников. Скользкая почва! Так можно оправдать все, что угодно.
In the 13-move draw Petrosian–Averbakh (no. 56), Bronstein embarks on a lengthy discussion about the opponents’ sports calculations. Slippery ground! So you can justify anything.

18-ходовую ничью Решевский–Смыслов Бронштейн объясняет психологическими причинами: «Лидеры произвели глубокую разведку», — пишет он.
Bronstein gives psychological reasons for the 18-move draw Reshevsky–Smyslov (no. 64): “The tournament leaders contented themselves with extended reconaissance,” he writes.

Для каждой гроссмейстерской ничьей у Бронштейна находнтся «ласковое» слово, и это он делает на Фоне решительного осуждения подобной турнирной тактики нашей шахматной общественностью.
Bronstein has a tender word for every grandmaster draw despite the condemnation of such tournament tactics by our chess community.

Анализ в комментариях Бронштейна стоит вообще на большой высоте, но и здесь бывает, что он, время от времени, закрывает глаза на варианты в позициях, требующих аналитического вмешательства для оценки. Характерно в этом отношенин примечание Бронштейна к 24 ходу белых в партии Штальберг – Болеславский, одной из интереснейших в турнире, где после 23…Лd7–е7 получилась следующая позиция.
Bronstein’s analysis is generally at a high level, but even here, from time to time, he turns a blind eye to options in positions that require analysis. For example, see Bronstein’s note to the 24th move of White in the game Stahlberg – Boleslavsky (no. 7), one of the most interesting in the tournament, where after 23…Rd7–e7, we arrive at the following position.

Далее было 24.Кg1, по поводу чего Бронштейн, между прочим, пишет: «…После 24.е5 Сf5 белым пришлось бы решиться на жертву ферзя, взяв пешкой коня f6…». Дальше речь пошла о другом, однако одного из читателей книги, доцента МГУ Л. Смирнова, не удовлетворила поставленная здесь Бронштейном точка. Его анализ привел к следующим вариантам.
Then there was 24. Nd1, about which Bronstein, by the way, writes: “…After 24. e5 Bf5, White would have to decide to sacrifice the queen by taking the knight on f6 with his pawn…” Then the discussion moved on to something else, but one of the readers of the book, associate professor of Moscow State University L. Smirnov, was not satisfied with the point put here by Bronstein. His analysis led to the following options.

1. 25. ef C:c2 26. Л:e7 Л:e7 27. fe Фa8 28. Л:d6 Кe6 29. Кd4 или 29. Лd8+. 2. 25. ef C:c2 26. Л:е7 Фa8 27. Л:e8+ Ф:e8 28. Лe1 Ф любой ход 29. fg и т. д. 3. 25. ef Л:e126. Л:e1 С:c2 (или 26…Л:е1 27. Фd2) 27. Л:e8+ Сf8 28. Кd4 Сd3 29. С:c6! С:c4 30. С:b7 ц неотразимой угрозой Кc6.
1. 25. ef B:c2 26. R:e7 R:e7 27. fe Qa8 28. R:d6 Ne6 29. Nd4 or 29. Rd8+. 2. 25. ef B:c2 26. R:е7 Qa8 27. R:e8+ Q:e8 28. Re1 Q any move 29. fg etc. 3. 25. ef R:e1 26. R:e1 B:c2 (or 26…R:е1 27. Qd2) 27. R:e8+ Bf8 28. Nd4 Bd3 29. B:c6! B:c4 30. B:b7 with the irresistable threat of Nc6.

И все же 24. е5 выглядит преждевременным продвижением, но черным следует играть не 24…Bf5, а 24…de и еслн 25. К:е5, то Сf5.
And yet 24. e5 seems like a premature advance/advancement/promotion, but Black should not play 24…Bf5, but 24…de and if 25. N:e5, then Bf5. [need to play the moves to see what’s being described]

Помимо анализов, оценок и методических бесед с читателем в книге содержится множество отдельных полезных советов и указаний. Некоторые нз них звучат совсем по-чигорински.
In addition to analyses, assessments and methodological conversations with the reader, the book contains many individual useful tips and instructions. Some of them sound quite Chigorinesque.

В партии Решевский–Петросян (№ 12) по поводу хода 9…b7–b6 (после 1. d4 Кf6 2. с4 е6 3. Кc3 Сb4 4. e3 0–0 5. Сd3 d5 6. Кf3 c5 7. 0–0 Кс6 8. а3 С:с3 9. bc) Бронштейн, например, говорит:
In the game Reshevsky-Petrosian (No. 12) about the move 9…b7–b6 (after 1. d4 Nf6 2. c4 e6 3. Nc3 Bb4 4. e3 0–0 5. Bd3 d5 6. Nf3 c5 7. 0–0 Nc6 8. a3 B:c3 9. bc) Bronstein, for example, says:

«Считается, что ход в партии дает черным стесненную игру, но если «стесненная игра» такого рода нравится шахматисту, то он достигнет в ней лучших результатов, чем в иной «свободной» игре. Вообще подобные оценки, хотя и господствуют в умах теоретиков, оказывают гораздо меньшее влияние на практические турнирные партии, чем это принято думать».
“It is believed that the text gives Black a cramped game, but if a chess player likes this kind of “cramped game”, then he will achieve better results in it than in “freer” game. In general, such assessments, although they dominate the minds of theorists, have much less influence on practical tournament games than is commonly thought.”

Чигорин в одной из своих партий, игранной защитой Каро-Канн, после ходов 1. e4 с6 2. d4 d5 3. КсЗ dе заметил: «Я предпочел бы 3…е6. Черные, правда, были бы несколько стеснены, но ведь не всякое стесненное положение служит признаком превосходства партии противника». https://sport.wikireading.ru/24259
Chigorin played the Caro-Kann defense in one of his games, and after moves 1. e4 c6 2. d4 d5 3. Кc3 de remarked: “I would prefer 3…e6. Black, it is true, would be somewhat cramped, but not every cramped position is a sign of the superiority of the opponent’s game.” https://sport.wikireading.ru/24259

Не трудно видеть, как близко соприкасаются по мысли оба приведенных примечания.
It is not hard to see how closely the two notes given are connected in thought.

Вот еще несколько любопытных советов и высказываний Бронштейна:
Here are some more of Bronstein’s interesting tips and statements:

«Далеко не все очевидные, само собой разумеющиеся ходы являются правильными».
“Not all the obvious, self-evident moves are correct.” No. 7, Stahlberg–Boleslavsky.

«Если один партнер будет вести конкретную игру, а другой думать лишь о соблюдении правнл, то победителя партии угадать метрудно».
“If one partner were to play concretely while the other thinks only about observing the rules, then it is not difficult to guess the winner of the game.” (No. 27, Gligoric–Petrosian)

«В шахматах ко всему надо относиться критически, в том числе и к общепризнанным мнениям».
“In chess, everything must be treated critically, including generally accepted opinions.” (No. 25, Taimanov–Najdorf)

«Искусство шахматного мастера не только в том, чтобы наметить правильный план, но, главным образом, в том, чтобы провести его точными, порой единственными ходами».
“The art of a chess master is not only to outline the right plan, but, mainly, to carry it out with accurate, sometimes single moves.” (No. 40, Gligoric–Sabo)

«Одно из общих правил шахматной стратегии гласит: прежде, чем атаковать какой-нибудь пункт, полезно его окружить или изолировать».
“One of the general rules of chess strategy says: before attacking any point, it is useful to surround or isolate it.” (No. 66, Gligoric–Kotov)

«Сделав ошибку или допустив неточность, не нужно считать, что все погибло, и досадовать, а надо быстро ориентироваться и в новой обстановке находить новый план».
“If you make a mistake or make an inaccuracy, you do not need to assume that everything is lost, and be annoyed, but you need to quickly navigate and find a new plan in a new environment.” (No. 76, Smyslov–Bronstein)

«Самое точное знание дебютной теории не может гарантировать от неожиданности за доской».
“The most accurate knowledge of opening theory cannot guarantee against surprises at the board.” (No. 93, Taimanov–Keres)

«Шахматные чудеса, в отличне от прочих чудес, иногда все же происходят благодаря фантазни шахматистов и неисчерпаемым возможностям шахмат».
“Chess miracles, unlike other miracles, sometimes still occur due to the imagination of chess players and the inexhaustible possibilities of chess.” (No. 102, Smyslov–Petrosian)

«Каждое позиционное достижение… важно не само по себе, а во взаимосвязи с другими комбинационными или позиционными достижениями».
“Each positional achievement… is important not in itself, but in relation to other combinational or positional achievements.” (No. 129, Euwe–Keres)

Очень досадно, когда на Фоне этих прекрасных советов, тонких анализов и оценок попадаются подчас грубые неряшливости, но к счастью, их число невелико.
It is very annoying when, against the background of these excellent tips, subtle analyses and assessments, sometimes gross sloppiness comes across, but fortunately, their number is small.

Все же обратим внимание на одну из них:
Nevertheless, let’s draw attention to one of them:

В примечании после 9…е5 в партии Котоб–Геллер Бронштейн пишет: «Котов избрал один из самых острых вариантов сицилизнской и, видимо, хотел озадачить белых…», т. е. получается озадачить самого себя. Но подобные мелочи не могут ни в какой мере повлиять на общую оценку книги.
In the note after 9…e5 in the Kotov–Geller game (No. 35), Bronstein writes: “Kotov chose one of the sharpest variants of the Sicilian and, apparently, wanted to puzzle White…”, i.e. it turns out to puzzle himself. But such trifles can not in any way affect the overall assessment of the book.

Автору настоящей статьи довелось беседовать со многими читателями книги и шахматистами разной квалификации и разного возраста. Перворазрядники, мастера, начинающие любители н стар и млад — все как один говорят: хорошая, интересная, полезная книга.
The author of this article spoke with many readers of the book and chess players of different qualifications and different ages. First-rank, masters, beginning amateurs, old and young — all speak as one: a good, interesting, useful book.

Tags: Russian chess translation
Other posts
Creative Commons License
bastibe.de by Bastian Bechtold is licensed under a Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 Unported License.